Читателям нравится – автор подбрасывает творческий уголёк в топку и мы публикуем уже третью часть саги об общепите девяностых, главы которой, как горячие пирожки несёт из его кухни к вашему столу официантка по имени Ностальгия.

 

Предыдущая часть здесь:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ИНДЕКС БЕЛЯША

Хэллоуину было суждено всё-таки случиться и именно тогда оборвалась тонкая ниточка, на которой держался баланс между необузданным весельем и непотребством. 

Пока же наступил Великий женский День. Я с самого утра был на работе, готовясь к большому наплыву гостей. Незатейливый интерьер бара уже с ночи превращался в мир Тима Бёртона с огромными гротескными цветами. Бригадой декораторов с киностудии *Мосфильм* руководил волшебник своего дела Пётр. 

С их легкой руки – невероятного мастерства из картона, папье-маше и прочих материалов – зал становился съёмочной площадкой, где гости бара могли оказаться в одном из придуманных миров. Будь то мрачный замок Дракулы или заснеженные горы на презентации водки «Алтай».

Чуть позже появился Даглас. По вздыбленным усам было видно, что он уже в ярости. Увидев меня через окошко раздачи кухни громко позвал в офис. Судорожно вспоминая какие у меня грехи, я зашел в кабинет.

– Фак, Алекс The Monk, – он почему-то звал меня именно так, – ви нид шампейн!

Даглас протянул мне пухлую пачку купюр и прошептал «Идиотс!».

Кухня была под контролем су-шефа Кости, я переоделся и поехал выполнять задание на оптовый алкогольный рынок в районе Давыдково. Там возле железнодорожной станции рядами стояли обшарпанные киоски со всеми видами алкоголя, а чуть далее прямо из грузовика можно было купить голубого Джони Волкера. Был страшный праздничный ажиотаж, и когда в самом дальнем ряду я наконец-то нашел вожделенное Советское шампанское в количестве 25 коробок по 12 бутылок, то увидел, что на стоянке нет ни одной машины, которая могла бы доставить меня вместе с товаром обратно в бар.

Надо сказать, что погода стояла довольно таки мерзопакостная. Под ногами была каша из мокрого снега, окурков и прочих продуктов жизнедеятельности мелкооптовой торговли. Продавцы, распродав остальной товар, безжалостно сгрузили мои картонные коробки в слякоть. Ситуация становилась прямо-таки идиотической, как предсказал мой мудрый канадский босс. Я в промокших ботинках, начинающий замерзать стоял на отшибе стоянки грузовиков, рядом высились, поставленные друг на друга в три этажа,  25 коробок шампанского, которые через 5 часов должны были быть выпиты сотней- другой виновниц торжества. Холод, отчаянное желание, чтобы всё это наконец закончилось, и гипертрофированная ответственность в отношении работы мобилизовали какой-то внутренний ресурс выживания. Заработал трансформатор превращения желаемое в действительное. Тело напряглось, мозг кипел, вытягивая из вселенной хоть какой-нибудь вариант, взгляд стал острее. И тут я заметил на другой стороне стоянки – метрах в семидесяти от меня, как к ларьку с беляшами подъезжает милицейская буханка. Из нее выпрыгивает сержант в сером бушлате и, сдвинув на затылок шапку с кокардой идет купить горячей еды. Я понимаю, что он один и что он – мой шанс. Одним глазом кося на оставленную без охраны пирамиду коробок, я пролетаю стоянку, хватаю сержанта под руки и начинаю горячо убеждать принять от меня деньги за транспортировку нас с шампанским до Детского Мира.

 – Тут рукой подать, ты же знаешь! Через час будешь доедать здесь беляши свои!

Напор, деньги, проникновение в душу… деньги, еще глубже в душу… больше денег и ещё немного сверху за понимание сделали свое дело. 

С жареным пирожком во рту сержант лихо развернул машину и через 5 минут мы начали загружать размякшие от влаги коробки в милицейский «Уазик».

Под аккомпанемент моих благодарностей и треск рации мы довольно быстро доехали до Большого театра, но в Театральном проезде напротив гостиницы Метрополь весь поток автомобилей вдруг стал останавливаться. И мы оказались в капкане. Наш «Уазик» стоял в середине шестирядного потока полностью окруженный намертво стоящим транспортом.

Сержант стал заметно волноваться, даже несколько раз включал сирену, что вызывало только гнев и злорадство у остальных водителей, но совсем не помогало.

– Лактионов, ты чё там беляшами подавился, у нас через два часа конвой, давай назад быстро! – прохрипело из рации.

– Принял, скоро буду – ответил сержант Лактионов с бледнеющими скулами и выступившим бисером пота на переносице. Его пальцы сильнее сжали руль, и он стал как маятник покачиваться над рулем вперед-назад, вперед-назад. Было заметно, что он начинал сильно жалеть, что повелся на мои уговоры. 

Чрез пятнадцать минут рация снова ожила:

– Лактионов, ты охренел что ли вообще? Ты где шкуру трёшь?

Игнорируя запрос, сержант повернулся ко мне и в безапелляционной форме предложил начать разгружаться.

Как ты себе представляешь картину – из милицейской машины в центре Москвы прямо в середине дороги выгружают 300 бутылок шампанского, прямо напротив Лубянки, – сразу зайдя с козырей спросил его я.

– Лактионов, отвечай быстро, что происходит? Лактионов? – не унимались в эфире.

Лицо сержанта застыло в дикой гримасе внутреннего напряжения.

– Лактионов, ты где?- уже нецензурно вопрошал динамик.

Сержант схватил микрофон и с закрытыми глазами, наверное, представляя, что это всё не правда, быстро выпалил:

– Я в Театральном проезде, перекрыта Лубянская площадь, стою в середине потока в мертвой пробке. 

Он еще крепче зажмурился и сильно стиснул зубы.

Из рации хлынул поток грязной брани, из которого я разобрал, что их сильно интересует, что он там делает, что у них всего одна машина и, если они не доставят заключенного, то сорвут показательный судебный процесс с журналистами и тому подобное со всеми вытекающими последствиями для руководства на разных уровнях.

– Тут не едут… – вымолвил в ответ сержант Лактионов.

Из рации не переставали громко и грубо ругаться матом, предрекая сержанту страшные кары. И всё время, как мантру повторяли:

 -Ты понимаешь, что тебе писзец! Лактионов, ты понимаешь, что тебе писзец! Ты понимаешь, что тебе писзец! Лактионов, ты понимаешь, что тебе писзец!

И так каждые две минуты в течение следующих двух часов стояния, пока сержант не сорвался и срывая голос просто начал громко и надрывно орать в ответ. 

Потом он повернул ко мне лицо с лопнувшими на глазах сосудами, и сочась соплями тихо сказал: 

Ты понимаешь, что мне писзец?

– Прости, брат, так получилось, – только мог сказать я, глядя на его кобуру.

Приняв неизбежность, в течении следующего часа мы молча выпили бутылку шампанского. Движение было восстановлено, машины тронулись.

Но чуть не доезжая арки, ведущей во двор Кузнецкого моста, «Уазик» странно дернулся и заглох.

Кончился бензин.

Я, зная, что он никуда уже не уедет быстро сбегал за помощниками. 

Мы разгрузили шампанское, оставив в машине початую коробку и бедного сержанта Лактионова…

 

 

НИКОГДА НЕ СДАВАТЬСЯ

Бар уже был забит почти до отказа. 

Хочется оглянуться вокруг и немного познакомиться людьми, для которых мы трудились, с которыми мы проживали все перипетии того шального времени  

Вот шеф повар австриец празднует мальчишник в преддверии своей свадьбы с горничной из гостиницы, в которой они вместе работают.

Рядом за столом разместились Большой Коля с друзьями из славного города Ростов-на-Дону. Они все приехали с большой мебельной выставки на Пресне и теперь отмечали выгодные соглашения. Бывший высокопоставленный сотрудник ростовского городского комитета КПСС Семен Борисович Штольц со своим сыном. Им принадлежало семьдесят процентов мебельного бизнеса в городе и крае. С ними два итальянца в узких костюмах и напомаженными волосами – представители миланских фабрик и страшный человек Саша Терминатор, которому Коля помогал превращать в таможенных декларациях готовые гарнитуры в наборы ручек и колесиков для кресел.

Кличка Терминатор была дана Саше за то, что на одной из разборок, на левом берегу Дона, Саша – чемпион Юга России по боксу среди юниоров в супертяже – получив пулю прямо в лицо, она попала ему в рот и вылетела через щёку вместе с восьмью зубами и ошметками челюсти, в два прыжка достиг стрелявшего и забил того руками до смерти.

Теперь он мог говорить и улыбаться только одной стороной рта, другую же сторону обезображивал шрам, который вкупе с животной жестокостью делал его похожим на Отто Скорцени. На тот момент я и представить себе не мог, что этот человек будет следить за мной в Ростове-на-Дону из-за своей взбалмошной невесты. К ним ко всем мы еще вернемся во время путешествия в этот душевный южный город.

В соседней кабинке совершали маркетинговый визит холеный турок, его ерзающая московская помощница со смазливыми глазками и невзрачная немка из американской табачной компании со своими русскими менеджерами – парнем лет тридцати и ещё с парой цуциков помоложе. Иностранцы, внимательно изучив меню, широким жестом заказали скромные закуски и по одному бокалу пива, надеясь цедить напиток маленькими глотками в течение часа, нейтрально что-то говорить с натянутыми улыбками, оценивать перспективы контракта, а потом по-тихому разбежаться…но нет. Мероприятию не суждено было остаться формальным. 

Тон задал Игорь, так назовём старшего из менеджеров. 

В три глотка осушив свой стакан он отошёл к бару и вернулся с бутылкой шампанского. 

Того самого! Хлопнули по бокалу за женщин. Турок слегка сопротивлялся, но увидев сноп искр, вылетевший из-под ресниц русской помощницы, выпил до дна. 

Одна лишь немка пригубила. Она, не поняв к чему всё идёт, продолжала генерировать формальность смотря на своих подчинённых снисходительно свысока, как порой смотрят на чужих детей равнодушные люди. 

Дальше был ром с колой и, наконец, принесли бутылку текилы – знаменитой серебряной «Ольмеки» и ярко-зелёные лаймы к ней. 

К концу второй бутылки текилы русская помощница уже без блузки танцевала на коленях у турка, вливая ему в рот «Ольмеку» из горлышка бутылки и предлагая слизывать соль и сок лайма прямо со своей груди, торчащей из съехавшего набекрень лифчика. Игорь, которого после попытки участвовать в потасовке охрана подвела к столу с последними предупреждением не мигая смотрел на немку. Его покрытое красными пятнами лицо приняло хищное выражение


- Дастиш фантастиш, ебта, зер гут, – громка выдал Игорь свой запас немецких слов ей прямо в ухо.

Дальше на пьяной смеси русского и английского Игорь напомнил фрау про победу над фашистами и предложил выпить на брудершафт. 

Получив отказ он, как могло показаться, не расстроился, залез на стойку и прыгнул оттуда на руки и головы танцующих людей. Без нанесения увечий, всё-таки маркетинговый визит, охрана скрутила и вывела менеджера из бара  Через час Игорь вернулся в бар неся в руках высокий ящик с плексигласовыми стенками, в которых оберегали от замерзания цветы уличные продавщицы тех времен. В ящике находилось пластиковое ведро с несвежими гвоздиками и три зажжённых свечи в стеклянных стаканах.

– Букет для иностранной коллеги, вручу и сразу ухожу, – убедил он охранника на входе. Ребята знали, что это так называемый *нужный* стол и поэтому были относительно лояльны, а неопытный сотрудник не обратил внимание на остекленевший взгляд Игоря.

Группа “Эроплан” в своём золотом составе с Женей, Сашей и Вадиком качали толпу в медленном танце под битловские “Strawberry Fields Forever”. В этом танце, под эту песню качался и турок, но уже с немкой. Русскую помощницу к тому времени уже вынес, перекинув через плечо, один из подопечных Кабана и уложил на асфальт возле входа в ЦДРИ.

– Олег, а у нас полномочия охраны по защите гостей до каких границ распространяются? – спросил я у Кабана, видя, как у помойного бака Игорь жестоко насилует немку, при этом разбивая ей лицо ударами головы.

Рядом две бездомные собаки сгрызали, кусок за куском, мясо с ног бесчувственной русской переводчицы турецкого гостя.

– До дверей клуба, – устало закуривая ответил Кабан.

Протерев глаза рукой, я отогнал наваждение.

Наяву же, возмущённый откровенной несправедливостью Игорь, нанося удары ящиком с цветами, отогнал турка от фрау, взял ту за руку и крикнул: “Хэнде хох!”

Турку в этот момент в шею вонзились мстительные ногти очухавшейся и снова розовощёкой русской переводчицы.

“Ахтунг, сука!” – кричал Игорь пытаясь расстегнуть немке блузку. Было видно, что у него началась серьёзная интоксикация и он вряд ли уже понимает, что происходит.

Охранники стали его крутить, но Игорь чудом вырвался, схватил со столов две бутылки, разбил их и прижался к стойке ощетинившись горлышками бутылок с торчащими острыми стеклами. “Исполню розочку!” – крикнул он люто.

Через секунду раздался страшный хруст костей, который прозвучал громче битловского припева. Это Кабан, зашедший внутрь бара, небольшой раздвижной дубинкой со свинцовым набалдашником сломал Игорю ключицу и отправил его в болевой обморок. 

Но это оказался не последний безумный инцидент в тот памятный вечер.

 

 

ЛЕБЕДИ

За самым большим столом разместилась компания того самого дяди Славы метрдотеля рестораны гостиницы «Савой», бывшего администратора балетной труппы, погоревшего на крупной контрабанде итальянской косметики, после гастролей «Лебединого озера» в театре Ла Скала.

Дядя Слава с детства был близок к искусству. Мама его работала уборщицей в Пушкинском музее и маленький Славик проводивший там много времени уже к семи годам мог отличить экспрессионистов от импрессионистов. Ему очень нравились красиво одетые люди из разных стран мира, ему так захотелось влиться в их фирменную толпу, что он начал самостоятельно постигать иностранные языки. Выучил английский, французский и итальянский. В шестнадцать лет Славик осознал, что в отличие от своих сверстников, его не интересуют девушки, но интересуют мужчины, а ещё деньги и возможности их заработать. Он поделился этим с матерью. Мама просила больше никому об этом не рассказывать и, когда ему исполнилось двадцать, аккуратно женила его на тридцатипятилетней женщине с ребёнком. Благо к тому времени Славик уже хорошо зарабатывал. 

Он скупал валюту у иностранных туристов во время экскурсий в музее. 

Слава вошёл во вкус и уже чувствовал себя частью свободного человечества, но его внезапно приняли с тремястами немецкими марками на кармане и грубо привели на допрос. 

Старый прожжённый майор из КГБ, вмиг раскусив Славину ориентацию, сказал, что в тюрьме его будут звать Галкой за черную челку, спадающую вороньим крылом на лоб. 

Далее было озвучено предложение о сотрудничестве, которое Славик безропотно принял. 

Потом были доносы на несуществующих людей с несуществующими преступлениями. Но этого иногда оказывалось недостаточным и Славику приходилось делать поступки за которые он себя потом проклинал.

Майор почему-то потворствовал Славиным делам и особо не давил. 

Затем он вышел на пенсию, предварительно устроив Славу администратором в театр балета, где на сцене всегда было бело и радостно от мужских ягодиц в лосинах. 

Когда майора, через пару лет, увозили с последним инфарктом в Склиф – один из санитаров обратил внимание на фото стоящее у старика на тумбочке: контрастный свет, одухотворенное лицо, чёрная косая челка.

– Дочка? – спросил санитар у умирающего, кивнув на фото.

– Сын! – превозмогая боль, проскрипел майор.

Слава быстро поднялся по служебной лестнице, стал вхож в высший свет общества из партийных функционеров, людей различных министерств и представителей всех возможных военных и силовых структур.  Он был галантен, умён, разбирался в искусстве, слыл прекрасным собеседником, много бывал с гастролями за границей, а самое главное Слава не претендовал на женское внимание, что исключала в нём соперника и позволяло не совсем уверенным в личном плане людям вести себя раскованнее.

Чего греха таить, иногда Славик помогал наладить личную жизнь своим подопечным балеринам. Тогда их хрупкие плечи облачались в соболиные меха и украшения тускло мерцали крупными камнями на длинных шеях. Девочки никогда не забывали Славину доброту и любили его искренне как родного.

Как-то на Славин день рождения девчонки в шутку решили разбудить всё-таки в нём мужчину и сделали у него дома маленький секс-спектакль с выходом под Чайковского и пируэты лебедей, одетых лишь в пачки и пуанты. Славик был эстетски поражен. Это было подлинное искусство. У него в руках был номер для самой лучшей частной коллекции.

На одном из раутов, посвященных открытию выставки вооружений наш герой оказался внутри компании, которая обсуждала предстоящий прием важных военных шишек из далекой Африки, их готовность платить алмазами и невозможность чем-то удивить людей с золотыми пистолетами.

Славику предстала возможность действительно послужить Родине. Он предложил удивить гостей неформальным приёмом и необычным представлением.

На уровне атташе был согласован поход в русскую парную. Для этого закрыли высший разряд Сандуновских бань. Гостей хлестали берёзовыми вениками, мяли, тёрли, поили самым сладким и кормили самым вкусным. 

Так сильно стране нужны были алмазы.

Затем всех позвали в зону бассейна, где были расставлены кресла и стояло пианино. За него сел виртуоз во фраке и полилась мелодия.

Все присутствующие застыли околдованные благолепием танцовщиц. 

Шесть фарфоровых статуэток в белоснежных пачках, казалось, летали по воздуху. Шесть невинных маленьких лебедей с обнаженной невинной маленькой грудью ослепляли глаза небесной грацией. 

А может и шесть прекрасных белых сахарных косточек маняще звали, ведь наверняка среди чёрных вояк были и каннибалы – людоеды какие-нибудь. Африка слыла достаточно свободной в отношении к таким вопросам. Но это так, извращённые фантазии, пролетевшие в голове у администратора балетной труппы…

Африканцы, рыдали и ревели от восторга. 

Но Славин фурор был моментально разбит о громкую фамильярную просьбу одного из наших подпитых генералов уединится с девочками в парилке. Ссылаясь на невозможность такого мероприятия, в эйфории успеха Славик совершил фатальную ошибку, указав генералу, что тот ошибся жанром артистов.

Генерал был из тех, кто при невозможности насладиться цветком мнут и ломают его. Он для начала сломал табуретку, зло запустив ей в пианиста. Так Славик нажил себе врага.

После этого и произошла история с контрабандой косметических наборов фирмы «PUPPA».  

Театр, надо отдать должное, вывел Славу из-под удара, оформив всю партию как гримёрные принадлежности. 

Тема была замята. Но ему пришлось уйти. Друзья по ориентации поставили его метрдотелем в гостиницу «Савой», где он продолжил по мере сил служить отечеству и стал для нас дядей Славой.

Как раз в тот год дядя Слава понял, что хватит. Пора прекратить гнаться за длинным долларом. Он своё дело сделал. Его ждал уютный домик на Кипре, хороший банковский счёт и юный художник Аристарх Лерман с такой же, как у Славы была в юности, спадающей на лоб чёлкой.  

И именно за нашим большим столом этот человек праздновал свой уход на пенсию! Импозантный подтянутый мужчина с хорошими манерами, задумчивым взглядом пребывал в окружении холеных дам с точеными фигурами и дорогими украшениями. Среди дам можно было узнать вышедшую на покой приму «Лебединого озера».

Они вели себя так расслаблено красиво, как могут вести себя старинные друзья и от всех них исходила легкость и свечение, присущее людям со сцены.

И, конечно, такая компания не могла не привлечь к себе внимание.

Всё начиналось достаточно прилично. Сначала официант принес поднос с тридцатью горящими коктейлями Б52 от троих мужчин у стойки бара. 

Девушки искренне поблагодарили и попросили официанта разнести коктейли по залу и угостить всех желающих. 

В ответ они также заказали бутылку хорошего виски для троих джентльменов и этот жест предполагал благодарность за внимание и был по мнению светских дам исчерпывающим. 

Именно так и восприняли ситуацию двое из джентльменов. Лишь третий – их молодой коллега не понял отказа в знакомстве и продолжал настойчиво обращать на себя внимание. В какой-то момент, он после жаркого танца на стойке, уже без рубашки тряся молочным животом над дорогим ремнем, шатаясь подошел к столику дяди Славы и грубо заявил одной из девушек, что она поедет с ним. Для красоты жеста он даже предъявил присутствующим свое удостоверение лейтенант главной спецслужбы страны.

Полученный унизительный ответ, преломившись в его алкогольном бреду, был воспринят им, как оскорбление офицерского звания и системы, которую он, как ему казалось представлял. И безграничной, умноженной на двадцать бокалов виски, власти, которую он имел.

Он метнулся к своему портфелю, достал оттуда пистолет и вернувшись к Славиному столу, направил дуло в лицо хорошенькой испуганной балерине. 

Секунду висело грозовое напряжение. А потом Дядя Слава выстрелил первым. Из маленького, подаренного в памятный лебединый вечер главным военным атташе Зимбабве золотого браунинга. 

Он равнодушно смотрел, как окровавленный лейтенант медленно, как в балете падает лицом в праздничный торт. 

Дяде Славе просто надоело всю жизнь бояться и притворятся. 

Он наконец стал мужчиной. И это было приятней, чем Кипр…

На следующий день на входе в наш бар появились рамка металлоискателя и сейф для оружия.