Новая порция холодных закусок и горячих блюд от шеф-повара из девяностых уже на столе!

Разложены по блюдечкам с голубой каёмочкой, сервированы под соусом мелькнувшей мимо жизни.

Погрузитесь в чтение, как погружаетесь во вкус расплющенного зубами куска, когда желудочный сок клокочет, а слюна орошает рот!

Не подавитесь подробностями…

 

 Предыдущая часть здесь:

 

 

 

ПРОДОЛЖАЯ НЕДОСКАЗАННОЕ

Жан, в силу своего происхождения и образования, читал русских классиков и поэтому влюбился в Москву с незримого прикосновения.

 
А ещё его непреодолимая бунтарская сущность и увлечение идеями марксизма – дали знать о себе. Они требовали быть в эпицентре революции.

 

Кроме этого сработало природное чутьё, которым обладал француз. Он с первого вздоха, с первого дуновения ветра, того самого ветра перемен из рок-баллады «Скорпионс», почувствовал огромный потенциал шагающей в капитализм страны. Поверил в эти ещё тёмные, неприветливые, изрезанные перетяжками, но готовые к новой свободе улицы моего города. Жан увлёкся идеей открытия кафе в Москве, и процесс полетел.

 

Несмотря на описанные в предыдущей главе нюансы нашего с ним знакомства, мне была оказана честь возглавить кухню в новом проекте.

 

КОРОЧЕ

В середине будничного дня в разложенные по столу чертежи и обсуждение рабочих моментов ворвался громкий радостный вопль.

 
— Даг, красавчик!!! — прямо от входа, громко хлопая в ладоши, через весь зал кричал и быстро двигался в нашу сторону странно одетый человек.

 

Это был наш старый знакомый, один из основателей «Голодной утки», калмык Саша.

На нём была холщовая рубашка, сверху которой был надет камзол — жилет со стоячим высоким воротником, обшитый золотым позументом, широкие брюки из холста, расшитые бисером сапожки и подбитая лисьим мехом шапка.

 

Через несколько секунд вслед за ним, тяжело дыша, в дверном проёме показался атрибут любого уважаемого человека тех времён —водитель-охранник свирепого вида. Это был ста пятидесятикилограммовый боец по имени Отхон, двоюродный племянник Саши со стороны матери.

 

Утренний стакан кобыльего молока учтиво бурлил в животе Отхона. Он устал с утра бегать за неугомонным боссом и очень хотел есть.

 

Не смотря на брутальный вид, ему в этом момент больше всего на свете хотелелось оказаться дома в далёком степном селе за старым деревянным столом накрытым мамой, которая так гордилась перед соседками, что её младшенький работает в самой Москве на такого солидного человека.

 

Саша приобрёл этот солидный вес у единоверцев после описанной мной в первых главах истории с тибетскими чашами.

 

К нему даже подкатывали представители инициативной группы калмыцких националистов, которые были недовольны тем, что вся власть в республике была узурпирована шахматистами.

 

Эти люди предлагали вывести народ на улицы и устроить беспорядки, а Сашу поставить во главе оппозиции.

Саша, недолго думая, сдал всех заговорщиков, чем нехило поднял свой авторитет перед руководством Шахматной федерации.

Ему простили все его выкрутасы, и Саша был назначен нойоном, по-нашему — смотрящим по Москве от калмыков из команды Илюмжинова.

 

Правда, перед назначением пришлось провести месяц реабилитации в одном монастыре в Гималаях, где в это же время проходил свои практики главный голливудский красавчик того времени Ричард Гир.

 

На память об этом в Сашином кабинете на улице Ильинка, на полке, стилизованной под пагоду, стояла скромная рамка с полароидным снимком, где чересчур радостный Саша крепко обнимает застывшего в смиренной позе актёра.

 

Саша заметно располнел, отрастил бородку, которая жиденько рядились по щекам и удлинялась от подбородка к груди, увешанной амулетами. Запястья его рук были обвиты магическими браслетами, а из-под ногтей большого и указательного пальцев чернел забившийся туда гималайский гашиш.

 

— Я, конкретно, в завязке! — сразу снял все вопросы Саша. И начал уверенно грузить Дагласа, — Даг! Тема — бомба! Отвечаю! Я, короче, поправлялся там в одном месте по буддийской линии. Хавчик там, короче, нереальный!

 

Даг слушал молча, не перебивая.

— Какие там пельмешки, я тебе отвечаю, и они их так ласково называют — момо, — смешно сделав губы трубочкой, протянул Саша. — Короче, здесь вообще такого ничего нет!

Он непроизвольно проглотил слюну и отвлёкся на официантку. Спросил ласково тронув за юбку:
— У вас кумыс есть? Нет? Или чай настоящий тибетский, короче, с маслом сливочным? Нет? — он досадливо качнул головой, но не стал усложнять. — Тогда пивка бокальчик давай холодного.

— Короче, Даг! У нас есть помещение на Сретенке. Там как раз по документам ещё четыре года молодёжная сборная по шахматам должна к Универсиаде готовиться. Им же кушать нужно? Под эту тему сделаем там тибетский ресторан…

 

Даг слушал молча, не перебивая.

— Даг, ты меня знаешь! Я человек конкретный! Бабки, короче, помещение, всё туда-сюда — короче, всё порешаю. Я добазарился в буддийских горах с местными поварами, они готовы ехать сюда и за шапку сухарей нашу культуру здесь двигать. Все специи привезём, всё организуем. Даг, сделаешь, чтобы вообще конкретно по кайфу было?

 

Даг всё ещё слушал молча, не перебивая. А потом кивнул.

Жан в то время был в Париже. На объекте, который в Москве уже был выбран под кафе «Честерфилд», произошла техническая авария. Поэтому у меня было свободное время, и на следующий день мы вместе с Дагласом и Стасом осматривали Г-образное помещение с пожарным выходом из предполагаемой кухни во двор жилого дома.

 

Вечером того же дня Саша спецбортом улетел за поварами в Непал.

 

Казалось, что они через мгновение появились в Москве. Джинпа и Сонам.

Так звали двух невысоких сухощавых мужчин, одетых в дешёвые спортивные костюмы на несколько размеров больше нужного. Они прибыли по двухнедельной туристической визе и морально были готовы вскоре перейти на нелегальный режим под покровительством местных, очень больших и очень уважаемых людей.

 

Временно, конечно же, пока будут готовиться специальные документы.

 

С собой у них была небольшая спортивная сумка с личными принадлежностями и большой чемодан со специями. Следом прибыл грузовой ящик с кухонной утварью.

 

Из нашего с ними диалога я понял только одно интернациональное слово — газ. Тибетцы произносили это слово так, как будто вызывали духов.

 

Была куплена бытовая плита, к ней подключили пятидесятилитровый баллон с газом. Стены сделали в зелёно-сине-красной гамме, украсили орнаментом и лентами. Повесили фото пейзажей Тибета в разноцветных рамках и пару репродукций Николая Рериха для солидности. Расставили скромную мебель. Я с поварами и снабженцем отправились на Дорогомиловский рынок, где ребята, говорящие только на своём языке, тыкали пальцем в продукты и присваивали каждой позиции порядковый номер для хоть какой-то коммуникации.

 

Пост директора и старшего администратора заняла та самая Ирина, активная участница инцидента с тибетскими чашами — Сашина любовница, к тому времени уже ставшая его невестой, а за баром заваривал чай, разливал кумыс и виски, одетый в костюм шаолиньского монаха, её брат Михаил, которого я уже подробно описывал. Теперь Миша побрился наголо и каждый день наносил йодом на затылок шесть коричневых точек.

 

ВАЛЯ ВАЛЕНТИНА ВАЛЮША

Май 1985 года выдался прохладным. Пришедший на пост генсека Михаил Горбачёв сходу обозначил ускорение и новое мышление. Он подтолкнул эти идеи указом о борьбе с пьянством, чтобы последующие три года подавляющее население страны не отвлекалось ни на что другое, кроме как — где бы взять!

 

Так была нанесены первые удары по глиняным ногам исполина СССР.

 

По красивой квартире кооперативного дома в пижаме хмуро слонялся сгорбленный мужчина средних лет с ещё не ставшим нарицательным именем Борис.

По телевизору крутили Пятую симфонию Бетховена. Он налил себе рюмку водки, выпил и подошел к окну.

 

«Сегодня среда? Ещё два дня — и вернётся с симпозиума Вика.» – подумал он.

 

Борис догадывался, почему она приезжала после симпозиумов с горящими глазами. Ощущал запах табачного дыма, смешанного с ароматом мужского одеколона.

 

Но продолжал уговаривать себя , что его супруга — врач с большой буквы и эти запахи она впитывает в обществе, в котором находится.

 

А Виктория Николаевна, на секундочку, была доктором медицинских наук, читала лекции и вела отделение урологии в больнице при Министерстве путей сообщения.

 

Пятьдесят граммов водки притупили боль. Бутылка булькнула – он налил ещё. И наливать и готовить завтрак Борис привык сам. Вика заботилась о нём в меру своего свободного времени. Детей у них не было. Собаки тоже.

 

Борис вспомнил их первую встречу. Весёлую хохотушку — молодого врача из Киева, с которой они познакомились на экскурсии в Ленинграде, и налил ещё полрюмки.

 

Несчастье началось три года назад. После первого симпозиума, с которого Вика приехала с южным загаром.

 

Он ничего ей не сказал, а зачем?

 

Борис просто всё оставил в себе. Вечером оскоминой в грудь подкатила какая-то непреодолимая тоска, и тупо заныло под лопаткой.

 

Он только ухмыльнулся, как будто ждал. Лёгкие приступы учащались, он чувствовал и прекрасно понимал — тяжесть дыхания, слабость при нагрузках, болела и кружилась голова – всё кричало о том, что нужно идти к врачам.

 

Но было всё равно. Наплевать. Рюмка водки стабилизировала его и возвращала к жизнедеятельности.

 

Борис по-прежнему улыбался Викиным шуткам, так же встречал с работы. Если она была в командировке, то обязательно утром и вечером они созванивались.

 

Иногда он ловил себя на мысли, что из трубки телефона, вместе с голосом, слышны те самые ароматы табака и мужского одеколона.

 

С самого утра сегодня сдавливало голову и не хватало воздуха. Грудину сжимало. Борис открыл настежь окно.

Чёрные тучи, громоздясь друг на друга, заливали густой темнотой и без того сумеречное небо. Вдалеке видны были первые всполохи и слышались отдалённые раскаты грома.

 
— Сейчас прорвётся, задождит и отпустит, — успокаивал себя Борис, машинально потирая ладонью в области сердца.

Но вздохнуть полной грудью так и не получилось.

Стала появляться обжигающая боль, толчками уходящая из спины в левую руку. Из внутренней бездны вырвалась обида, перемешанная со страхом.

 

— Ну кому ты врёшь? Ты — рогоносец. Посмотри на себя. Тебя уже нет. Врачи? Ради чего? Ради лучшего друга Алёшки, который от тебя отвернулся, как только женился? Ради позора, с которым ты живёшь последние двадцать лет? Ради Вики, которая видит, как ты загибаешься, и гоняет по конференциям. Зачем ты нужен? Кому? Как же так, почему, бл@дь, так?

 

Нужно было бы разрыдаться, но он не умел.

Только изо всех сил сжал пальцы на руках до боли в фалангах и сильно-сильно, в немом крике, напряг нижнюю челюсть так, что стало сводить скулы.

 

Дыхание утяжелилось, и стало жарко, будто резко поднялась температура.

Борис опёрся головой на оконную раму и простоял так несколько минут, хрипло дыша.

Усиливался ветер, его холодные порывы ворвались в открытую фрамугу. Стало немного легче.

 
— Ну что ты, в самом деле. Живёшь себе и живи. Какая разница? — Борис налил себе ещё одну рюмку.

Всё равно стены давили.

 

Он надел плащ прямо на пижаму, сунул в карман недопитую бутылку, дежурную пачку сигарет со спичками и вышел на улицу.

Задыхаясь, он добрался до качелей, стоящих в тёмном углу двора, сел на них и не в силах поднять голову, одними глазами посмотрел на небо.

Гроза уже бушевала над их двором. Ветер раскачивал верхушки огромных тополей. Виделось, как в тёмных тучах надувались светящиеся сферы лилового цвета. В них зарождался заряд, чтобы вырваться потом и разделить небо напополам кривой огненной линией. И сразу начинались раскаты грома, как пушечные выстрелы с уходящей в горизонт канонадой.

 

Вспомнился Герберт Уэллс с его Войной миров.

 

Борис медленно покачивался на качелях. Он очень устал. Боль разгоралась всё сильнее и сильнее. Он открыл бутылку и сделал большой глоток.

 

В тот момент, когда он достал сигарету начался дождь.

 

Борис пытался прикурить, но крупные капли не давали спичке загореться. Он в бессилии мотнул головой и, устав, прислонился плечом к холоду качелей.

 

Пришли воспоминания. Послевоенное детство в бараках общежития Метростроя. Папа, который стоял на трибуне во время открытия станции «Арбатская», как один из передовиков. Большой и красивый – он погиб при трагических обстоятельствах в день, когда сыну исполнилось два годика.

 

А мама… Мама приехала в Москву из Воронежа во время войны. Добровольцем для защиты столицы Родины. Их отряд устанавливал противотанковые ежи на Волоколамском направлении, где она и встретила Бориного отца.

Мама, которая работала на двух работах, еле сводя концы с концами, чтобы Боря учился. Мама, которая не сдавалась и никогда не уставала, а просто быстро старела.

 

Потом были его школьная золотая медаль и первый поцелуй на выпускном. Гордость, счастье, ощущение, что встретил взаимность на всю жизнь. А на следующий день он видел, как взаимность идёт за руку с другим.

 

Потом МИИТ, красный диплом, направление в Метрострой по стопам отца. Через пять лет он уже проектный инженер.

А потом, как сон – волнительный образ за чертёжной доской. Молодая чертежница Валя. Смотрит искоса прямо в душу.

 

Они ходили в кино, он провожал её до общежития, где она жила.

Через месяц он сделал ей предложение руки и сердца.

Мать отговаривала его как могла.
— Ты хоть знаешь, откуда она, кто она такая? У неё глаза лисьи. Кто её родители, знаешь? Может, у неё отец в тюрьме сидел?

 

Борис был непреклонен.

 

Дочку назвали Ирой. Сейчас, сидя на качелях под дождём, Борис снова целовал её крохотные розовые пяточки.

 

По долгу службы он стал проводить много времени в командировках, мама занималась Иришкой, а Валентина вышла на работу.

Потом она стала задерживаться, ссылаясь на общественные дела, затем её видели не одну.

 

Борис пропускал всё мимо ушей. Когда они все вместе находились дома, мать с ними не разговаривала, сердито поджимала верхнюю губу, брала Иру и уводила её в свою комнату.

 

Шёпот за спиной уже было невозможно не слышать.

 

При виде Бориса коллеги стыдливо отворачивали глаза, зная, что жена ведущего инженера, пока тот ездит по стране, крутит роман с его руководителем.

 

А он души не чаял в дочери. И ради неё верил, что всё ещё наладится.

 

Единственное, Борис пристрастился выпивать несколько рюмок водки перед сном. Она помогала. Рассеивала тревогу. И, сидя по вечерам в чужих гостиничных номерах, он принимал свою дозу, закуривал сигарету и, откинувшись на кресло, убеждал себя, что всё будет хорошо.

 

Первый раз он ударил Валю, когда дочке не было и двух лет.

Ирка сильно болела. Высокая температура, к вечеру рвота, а Валентина пришла домой далеко за полночь.

 

Растрепанная. От неё пахло вином.

 

Борис не требовал объяснений, а сразу дал ей сильную пощёчину. Наотмашь. Тыльной стороной руки. Схватил рукой за волосы на затылке и пихнул жену на вешалку у входа. Валентина молчала. Лишь в её глазах разгоралось презрение к этому человеку.

 
— Тварь, — только смог вымолвить он. И пошёл на кухню, к шкафчику, в котором стояла початая бутылка.

 

Выпитых одна за другой рюмок становилось всё больше. И всё чаще Валентина приходила на работу с платком на шее, который скрывал синяки от его пальцев.

 

Когда дочке исполнилось четыре года, Валя сообщила ему, что снова беременна.

 

Новость окрылила Бориса. Он уверовал, что теперь всё встанет на свои места, и они заживут, как он мечтал. Вернулись счастье и гордость – они вместе ждали ребёнка. Родился мальчик.

Мишу назвали в честь деда Бориса.

Того самого, который в революционные годы мозолистыми руками землекопа устанавливал в Воронежской губернии диктатуру пролетариата, ходил в папахе с красным околышем, не давал спуску кулакам и буржуям. Мог бы стать большим советским начальником.

 

Но не успел деда Миша!

В самом начале 1921 года его зарубили шашками уроженцы одного с ним села Старая Калитва Ванька Колесников, Дёма Стрешнев, Яшка Лозовников, поднявшие мятеж под лозунгом «За Советы без коммунистов!».

 

Но легендарное имя осталось и Борису очень хотелось, чтобы оно вселило в его сына дедовскую удаль.

 

Когда ребёнка принесли домой, Борина мать мельком глянула на его пунцовое орущее личико, и её губы исказила гримаса отвращения.
— Дурак ты, Боря. Жалко тебя, — сказала она и уехала к подруге.

 

Борис был уже поддатый и воспринял слова матери как её проигрыш перед его верой и любовью.

 

Лишь спустя полгода, когда они стояли в поликлинике в очереди к терапевту, где Мишка, истошно визжа, обделался жидким поносом, Валя, меняя подгузники малышу, забылась и сунула в руки мужа медкарту маленького засранца, а Боря лениво глянул на исписанные врачебными каракулями страницы…

 

Вот тогда он заметил, что группа крови сына не соответствует ни его группе крови, ни группе крови жены.

 

Вспомнилась статья, прочитанная неделю назад в метро по дороге на работу в которой всё про эти самые группы рассказывалось…

 

Лицо Бориса вспыхнуло жаром, во рту всё пересохло, онемели пальцы на левой руке. Он смял руками картонную папку и резко пошёл в сторону детских столиков возле гардероба, где Валя и другие мамы переодевали своих детей.

Дойдя до них, Борис с размаху бросил смятую карту прямо в лицо супруги и под истошный Мишкин крик, под прицелами испуганных взглядов многочисленных разнокалиберных мам быстрым шагом вышел на улицу.

На высоком адреналине, багровый от гнева Борис добрался до заветного шкафчика с бутылкой и налил полрюмки. Потом целую. Выпил.

 
— Сука, — он громко выругался и швырнул рюмку в зеркало.

 

На шум из комнаты вышла Иришка.
— Папочка, а почему так громко, и где мама с Мишей? — спросила она.
— Скоро придут, не волнуйся. Я стакан случайно разбил. И зеркало. Иди к бабушке, — Борис пытался взять себя в руки. Нежно поцеловал дочку и завёл её обратно в комнату матери.

 

Сидя на кухне, он услышал звук открывающейся двери.

Мрачно взглянул на Валентину из-под бровей.

 
— У тебя совести хватило прийти сюда? Тварь ты безродная. Так ты мне отплатила за всё? — спросил он.

Она молчала. Смотрела искоса. По-лисьи.

— Так ты отплатила? — спросил он ещё раз, медленно подходя к жене.

Валя инстинктивно прикрыла собой коляску.

 
— Так, сука? — спросил ещё раз Борис и ударил её в живот.

 

Не дав ей упасть, он за волосы вытащил её на кухню и уже почти не сдерживая себя начал наносить удары. По лицу, по телу.

Валя не умоляла его прекратить, только вскрикивала от боли.

Ему показалось что она улыбается.

— А я у тебя ничего и не покупала, чтобы платить. Я тебя ни о чём и не просила, и замуж за тебя не рвалась. А теперь — на, — тебе и мамаше твоей еб@нутой подарочек приготовила, — она неестественно захохотала, – А то придумали себе — туда не ходи, сюда не смотри. Не трать. А я буду ходить и смотреть, куда хочу. Понял? Вы меня не купили! Сами-то как живёте? Все знают, что ты пьянствуешь в командировках, а я здесь с ума схожу с мамой твоей, которая Иру заставляет крошки со стола сметать в ладошку и доедать. И сама ходит в одной кофте уже десять лет, наверное. А начальничек твой, Рома Игоревич, уже давно мне глазки начал строить. Галантный мужчина и щедрый, в отличие от вас, скупердяев. Поэтому тебя и отправляют к чёрту на кулички. И он смеётся над тобой, и все смеются. Понял? Потому что ты не мужик, а слизняк. Понял. И бьёшь ты меня, потому что ничего не можешь больше. Бей, может, полегче жить тебе станет.

 

Борина мать не выходила из своей комнаты, она тревожно прислушивалась к крикам и закрывала плачущей внучке уши, прижимая её голову к старой кофте.

 

Но Иришка вырвалась из её объятий и выбежала на кухню.

Борис, не обращая внимания на дочь, продолжал таскать Валентину за волосы по полу.

 
— Забери Иру, — крикнул он, смотрящей из-за угла, матери.

 

От испуга девочка забилась под кухонный стол и в ужасе истерики хватала воздух открытым ртом.

Она обрезала руку осколками рюмки и теперь размазывала кровь по лицу вместе со слезами и соплями.

Увидев кровь, Валентина бросилась под стол к дочери, оставив в руке мужа вырванный клок волос.

 

Борис тяжело присел на табурет, посмотрел на Валентину, которая стояла на коленях перед дочерью и, обнимая, приговаривала:
— Доченька, успокойся, не бойся. Мы так с папой играем. Играем…

 

Он снова потянулся к ней, взял за отворот плаща и выволок к двери, где в коляске истошно орал маленький чужой сынок.

 

— Ира останется с нами, – сказал он не узнав своего голоса, – а ты пошла вон, вместе со своим ублюдком. И забудь нас.

 

Борис повернулся к комнате матери: — Мама! Чё ты там прячишся! Забери, наконец, мою дочу!

Но его доча двумя руками вцепилась в рукав плаща Валентины. Когда Борис попробовал оторвать её, Иришка со всей силы укусила отца за палец.

 

Он отпрянул, изменился в лице и опустил глаза. Потом собрался с силами и снова посмотрел на дочь.

 
— Так ты с ними?! Давай, давай. – сказал он ей зло и глухо, – Такая же пробл@дь, как тварь эта, мамка твоя.

 

Сказал и забыл, вернулся на кухню, сел спиной к коридору, налил в чайную кружку водки и стал пить маленькими глотками.

 

Валентина наспех схватила какие-то вещи, подхватила Иру, и они все вместе вышли из квартиры, толкая перед собой коляску.

 

Мать Бориса так и не вышла из своей комнаты.

Борис растирал водочный жар языком по нёбу.

 

Скорее всего, он умер именно тогда.

 

Дальше он жил как будто по инерции. Пусто. Равнодушно. Не устраивая скандала, перевелся в смежную организацию.

 

А Валентина? Вырвавшись с его кухни, она направилась прямиком на вокзал и отвезла детей в деревню к своим родителям, обычным деревенским жителям той поры — малограмотному отцу и уставшей матери. А сама постриглась коротко, уволилась с работы и укатила в бескрайнюю тайгу на одну из комсомольских строек, где и сгинула.

Когда пришло извещение, что Ромашкина Валентина Сергеевна, в девичестве Сысоева, умерла от туберкулёза в больнице посёлка Тында, бабушка вытерла слезу и потрепала пятилетнего Мишку по затылку, приговаривая:
— Байстрюк ты, Мишка, видишь, как матери своей жизнь попортил, Валюше нашей.

 

Борис несколько раз приезжал в деревню, стучал в двери, скандалил в попытке забрать Иришку к себе.

Но та, увидев отца, пряталась или убегала со двора.

 

И Борис перестал ездить за ней.

 

Через несколько лет в отпуске, в Ленинграде, он познакомился с Викой. Подумалось — ну, может, сейчас. Она ухаживала за ним, преданно смотря в глаза и ласкала прекрасным молодым телом.

 

Незаметно, рюмочка за рюмочкой, его с матерью квартира была обменена на кооперативную жилплощадь и записана на Викино имя. Для матери выкроили комнату в коммуналке за окружной дорогой, где он перестал её навещать.

 

А теперь он оказался здесь, на детских качелях под шквалом бушующего ненастья, в пижаме и плаще. Борис грустно ухмыльнулся и закашлялся.

 

Как росли Иришка и Михаил?

 

Она еще и представить себе не могла, что станет невестой калмыцкого босcа. С которым, словно в сказке, будет жить счастливо и… Как там дальше?

 

Деревенское детство закалило малышей до неузнаваемости. Они вырастали более природными и цепкими, чем городские детишки. Вместе сопротивляясь чужой жестокой среде.

 

Шила в мешке не утаишь, и закрепилось за Мишкой — байстрюк, да байстрюк. Это устаревшее диалектное слово, синоним «бастарда», обозначающее внебрачного ребёнка.

 

И в школе шпыняли, и на гуляньях смеялись. Только Ира, которая осталась с бабушкой после смерти деда, обнимала и защищала его, став брату кем-то вроде матери. И был предан ей Мишка до глубины своей души.

 

…Но все эти подробности открылись Борису только на том свете, когда он увидел весь мир и всех людей, как на прозрачной ладони…

 

Он не заметил, как перестал дышать.

В дальнем углу благоустроенного двора, по уже почти угасшей инерции, покачивались детские качели с застывшим на них человеком в одном домашнем тапке.

 

Он смотрел куда-то в тёмное небо. В уголке губ торчала разбитая дождём сигарета, а в руках были мокрые спички, которые он так и не смог зажечь.

 

ШАХ И МАТ

Короче, как говорил Саша, через три недели после его появления в «Утке» в Москве открылся первый, самый что ни на есть аутентичный ресторан гималайской кухни.

 

К сожалению, опередивший своё время.

 

Хотя первая презентация для друзей Дагласа и членов Федерации шахмат прошла с восторженными отзывами.

Да, что там презентация! Сам Далай-лама XIV во время своего путешествия в Монголию заезжал в Москву и посещал ресторан отведать местную цампу. Не думаю, что посещение столицы было связано с рестораном, как бы Саша ни старался именно так всё преподнести.

 

Отмечу удивительную скромность визита, хоть и неофициального, и даже негласного, но, тем не менее, такого высокого гостя.

 

Его Святейшество Далай-лама XIV Нгагва́нг Ло́вза́нг Тэнцзи́н Гья́мцхо прибыл в окружении четырёх монахов и представителя правительства Калмыкии.

 

Одетый в чёрную куртку поверх традиционного облачения тибетского монаха, лауреат Нобелевской премии мира, правящий народом Тибета с пятнадцати лет, сделал движение головой в сторону всех присутствующих.

 

Его взгляд был наполнен вселенским милосердием, в то же время казалось, что он просит прощения, что ношу и бремя несёт не только свою, но и других людей.

 

Затем он присел за стол, отломил кусочек лепёшки, макнул её в почитаемый им алтайский мёд и сделал глоток чая.

Спутники Далай-ламы расположились рядом и проделали те же процедуры.

 

Джинпа и Сонам застыли в счастливом благословении, лишь одними губами непрерывно повторяли священные мантры.

 

После всем была оказана милость прикоснуться к руке Его Святейшества.

 

Я помню прикосновение этой тёплой сухощавой ладони. Прикосновение тысяч лет знаний, мудрости и силы. Прикосновение Избранного.

Такие же чувства приобщения к Таинству я испытывал через много лет, когда по протекции одного прекрасного человека исполнял приём в одной из резиденций Патриарха всея Руси Алексия II.

 

Мне посчастливилось находиться рядом с Владыкой. И я на физическом уровне ощущал святость, которая каскадами нисходила от него.

 

А пока нужно было признать, что московская публика была ещё не готова к аутентичному тибетскому ресторану. Нам, сбросившим оковы социализма, не хотелось еды угнетённых, мы жаждали бургеров, толстой американской пиццы, куриных крылышек, спагетти карбонара или на худой конец какой-нибудь фуагра или лобстеров. Нам была нужна еда угнетателей. А у тибетцев даже не было шашлыков.

 

Через пару месяцев перед глазами представала унылая картина пустующего ресторана и двух гималайских мужчин, грустно чистящих картошку во дворе жилого дома на улице Сретенка, чтобы накормить бармена Мишу и кандидата наук, в бытность, работавшую заведующей большой лаборатории НИИ химической промышленности, где после приватизации разместился шоурум турецкой одежды, а ныне — посудомойку-уборщицу Зою Фёдоровну.

 

Единственным бенефициаром проекта был Даглас.

Совершенно без каких-либо материальных и моральных вложений он получил отличное место для субботней игры в покер.

 

Накануне днём заказывался небольшой фуршет.

Повара Джинпа и Сонам исполняли прекрасную, а главное — такую необычную еду. Все эти необыкновенные маленькие пирожки, которые повара жарили в масле в обычной кастрюле, рулетики с уткой, похожие на спринг-роллы, куриные голени в жгучем индийском маринаде с мятным чатни.

 

Это была еда, на которую не стыдно было пригласить самых привередливых джентльменов.

Миша в такие вечера гладил костюм монаха и оставался на ночь для обслуживания.

 

Всё бы шло ничего, если бы Саша в пылу открытия ресторана и подготовки к сентябрьской свадьбе с Ириной не забыл предупредить, что одно воскресенье в месяц должно было быть отдано под проведение какого-то отчётного турнира по шахматам.

 

Всё совпало двенадцатого мая. Шли священные для тибетцев дни, в честь чего повара приготовили игрокам на фуршет особенные, чуть ли не ритуальные блюда — томлёную в специях баранью лопатку и рис с золотым шафраном. О чём, учтиво кланяясь, пытались донести до румяных империалистов с сигарами в зубах – покерных партнёров Дага.

 

Накануне был день рождения Маленького Коли, который знал, что ещё кто-то не спит, и приехал под утро из «Утки» догуливать вместе с четырьмя девицами самого лёгкого поведения.

 

На этот же день был назначен отчётный турнир по шахматам в честь Дня Победы с приглашённым в качестве почётного гостя гроссмейстером из Индии.

 

В девять утра воскресенья, пришедшие на работу Джинпа, Сонам, дюжина молодых людей с шахматными досками, судья турнира Самуил Яковлевич, несколько организаторов и гроссмейстер в чалме с помощником застали небольшой филиал «Голодной утки», где в густом табачном дыму под кассетный магнитофон вяло танцевали на столе среди карт и бутылок полуголые куртизанки.

 

Из-за тонкой двери туалетной комнаты раздавались ритмичные толчки и женские вскрикивания. Это Маленький Коля всё ещё продолжал сдувать свечи с праздничного торта.

 

А единственный оставшийся еще к этому времени в ресторане толстый американец, собираясь к выходу, увидел гроссмейстера и, икнув, бросил тому:
— No more curry today! — дико заржав, потушил окурок сигары в плошку с едой и отправился восвояси.

 

Лица тибетцев побелели, но они мужественно всё убрали, помогли расставить столы шахматистам и как будто испарились.

 

Тревогу забил Миша, когда в назначенное время никто не позвал его обедать.

 

Приехавший Саша сразу недобро покачал головой.
— Поехали к ним домой, может, ещё успеем.

 

Уже на лестничной площадке витал густой аромат благовоний. Оттолкнув соседа по коммунальной квартире, Саша бросился в комнату, где проживали его повара.

 

Джинпа и Сонам лежали на полу посреди комнаты с закатившимися глазами и не дышали. Вокруг в блюдцах дымили пучочки неведомых растений, а рядом валялась открытая маленькая кожаная фляжка.

 

Саша понюхал содержимое и начал трясти фляжку над ртом в надежде выдавить из неё хоть каплю.
— Опоздали! Я так и знал, что они привезут. Вот сучары, я ведь просил не привозить…

 

Стас закрыл дверь перед носом любопытного коммунального соседа и попросил Сашу немного прояснить ситуацию.

 

— Ну там они, короче, только для своих варят тему одну сильно тайную. Если кто далеко от дома уезжает и во всякие ситуации непредвиденные попадает, то глоток делаешь и сразу дома оказываешься среди родных и близких.

Я там попробовал, короче, случайно — три дня в отъезде был.

С мамой манты готовил в нашей калмыцкой юрте, ремонт с Иришкой в новой квартире делал, с Кирсаном про бабло разговаривал, а на самом деле валялся мумией в Гималаях.

Местные пацаны говорили, что вот так же все три дня и пролежал. Штырит так, что даже рассказывать страшно.

 
— А с этими-то что делать? — спросил Стас.

— А эти уже не здесь. Эти уже где-то в своих горах с родными варёную голову кушают, — с завистью вздохнул Саша. — Но проветрить нужно.

 

Через пару дней ещё не до конца пришедшие в себя повара были тем же спецбортом отправлены обратно, а мы все вернулись к текущим делам.

 

Тем более уже было слышно, как вдалеке гудел белый теплоход.

 

ПРИСТАНЬ МОЛОДОСТИ

Даглас, чувствующий небольшую ответственность за финал проекта, познакомил Сашу с двумя англичанами, знающими, как быстро организовать казино.

 

Саша, обещая руководству Федерации покарать всех виновных в конфузе с гроссмейстером из Индии и юными дарованиями, под шумок оформил документы на двухлетний ремонт помещения, занавесил окна плотными шторами и сменил вывеску на кощунственную: Игровой клуб «Золотой монах».

 

Думаю, именно эта вывеска заставила Будду поставить на Саше точку.

 

Рулетка, покер и пара столов для блэкджека. Пяток игровых автоматов. Бабки потекли нормальные.

 

И Саша сразу как будто остепенился. Начал носить шёлковые костюмы и вообще вести себя как будущий отец семейства. Особенно радостно было смотреть на Иришку, которая в предвкушении свадьбы буквально расцвела.

 

Она и так обладала притягательными чертами лица. Недаром она запала Саше в душу, когда он, в своё время, исходя из кодекса всех пацанов – не пропускать ни одной симпатичной юбки мимо – клеил смазливую продавщицу в сельском магазине, где оказался по дороге в командировку.

 

Он увидел и почувствовал в этой деревенщине такое притяжение и такую готовность пройти огонь и воду, что и думать ни о ком уже и не мог.

 

И спешил к ней обратно.

А она, осыпанная икрами из его озорных глаз, всё смотрела на дорогу, ожидая, когда он приедет и заберёт её с собой.

 

Тем вечером она особенно торопила Сашу поехать побыстрее домой, чтобы сказать ему что-то очень-очень важное.

Иришка прямо светилась от счастья, представляя, как обрадуется Саша, когда она ему это расскажет.

 

Дела затянули до самого вечера. Пока Саша решал вопросы, Иришка пила чай с молоком, болтая со своим братом Мишей за стойкой бара. Телохранитель Отхон, вливая в себя кумыс, который три раза в неделю доставляли самолётом из их родного села, поглощал сэндвичи, предназначенные для игроков.

 

И в этот же час в далёкой калмыцкой степи протяжно завыла собака. Маленькая пожилая женщина проснулась от необъяснимой тревоги. Тоска словно тисками сжала материнское сердце, и горькие слёзы потекли от предчувствия, что с её младшеньким случится непоправимое.

 

Саша взял Иришку за руку, крикнул Отхону, и они пошли к выходу.

 

Из припаркованной напротив казино белой обшарпанной девятки без номеров вышли два человека с автоматами Калашникова и открыли огонь пулями со смещенным центром тяжести.

 

Эти пули перемешивали бежевый шёлк Сашиного пиджака с его плотью, обезображивали красными разрывами лицо Отхона и декольте Иришки.

Одна из них мгновенно уничтожила малыша – её будущего ребёнка, о котором она так и не успела рассказать Саше.

 

Нападавшие дали ещё несколько очередей по витринам, бросили оружие и, на вылетевшем из-за угла чёрном джипе «Чероки», умчались вглубь ночного города.

Только золотой монах на вывеске весело продолжал призывать испытать удачу, подмигивая своим неоновым глазом в бликах крови и разбитого стекла.

 

Убийцы, так называемые торпеды, были посланы криминальным авторитетом по кличке Вася Гиря из города Лобня.

 

Саша при пацанах отказал дать ему на отыгрыш двадцать тысяч долларов под слово воровское. Что, по мнению Васи, звучало, будто он, Вася Гиря, за базар не отвечает.

 

Вася не имел никакого отношения к гиревому спорту, как могло показаться из его клички. Это был тщедушный наркоман с острыми, как бритва, манерами и мёртвым взглядом.

 

Прославился он тем, что его люди приматывали должникам на пояс двухпудовую гирю на метровой цепи и с мостика уходящего метров на двадцать в лесное озеро толкали жертв на пятиметровую глубину.

 

Если бедолага выбирался, то ему давали ещё неделю. Если нет, то крюками вытаскивали тело на берег и отправляли на кремацию в котельную на окраину Лобни.

 

Среди жертв даже был один рекордсмен — бывший десантник, владелец автосервиса, расположенного в гараже на окраине. Ему дали кличку Черномор.

Он выходил из глубины с гирей целых три раза, а на четвёртый Вася лично застрелил его со словами:
— Достал ты, Черномор, в натуре достал.

 

Делал это Вася потому, что хотел и мог.